Неточные совпадения
Однообразный и безумный,
Как вихорь жизни молодой,
Кружится вальса вихорь шумный;
Чета мелькает за четой.
К минуте мщенья приближаясь,
Онегин, втайне усмехаясь,
Подходит к Ольге. Быстро с ней
Вертится около
гостей,
Потом на стул ее сажает,
Заводит речь о том, о сем;
Спустя минуты две потом
Вновь с нею вальс он
продолжает;
Все в изумленье. Ленский сам
Не верит собственным глазам.
— Да вот хоть черкесы, —
продолжал он, — как напьются бузы на свадьбе или на похоронах, так и пошла рубка. Я раз насилу ноги унес, а еще у мирнова князя был в
гостях.
— Успеем-с, успеем-с!.. А вы курите? Есть у вас? Вот-с, папиросочка-с… —
продолжал он, подавая
гостю папироску. — Знаете, я принимаю вас здесь, а ведь квартира-то моя вот тут же, за перегородкой… казенная-с, а я теперь на вольной, на время. Поправочки надо было здесь кой-какие устроить. Теперь почти готово… казенная квартира, знаете, это славная вещь, — а? Как вы думаете?
— Я вам одну вещь, батюшка Родион Романович, скажу про себя, так сказать в объяснение характеристики, —
продолжал, суетясь по комнате, Порфирий Петрович и по-прежнему как бы избегая встретиться глазами с своим
гостем.
— Ну, —
продолжал Обломов, — что еще?.. Да тут и все!..
Гости расходятся по флигелям, по павильонам; а завтра разбрелись: кто удить, кто с ружьем, а кто так, просто, сидит себе…
— Ну, так и есть, —
продолжал Овсяников… — Ох ты, баловница! Ну, вели ему войти, — уж так и быть, ради дорогого
гостя, прощу глупца… Ну, вели, вели…
— Вот и сегодня я — к ней, —
продолжал гость, вздохнув. — А ее не оказалось. Ну, тогда я — к вам.
— Да что наши! — отвечал хозяин,
продолжая иносказательный разговор. — Стали было к вечерне звонить, да попадья не велит: поп в
гостях, черти на погосте.
— Ну что? ведь не до свету же тебе здесь оставаться, дом мой не харчевня, не с твоим проворством, братец, поймать Дубровского, если уж это Дубровский. Отправляйся-ка восвояси да вперед будь расторопнее. Да и вам пора домой, —
продолжал он, обратясь к
гостям. — Велите закладывать, а я хочу спать.
Вчера, 18-го, адмирал приказал дать знать баниосам, чтоб они
продолжали, если хотят, ездить и без дела, а так, в
гости, чтобы как можно более сблизить их с нашими понятиями и образом жизни.
Слуги между тем
продолжали ставить перед каждым
гостем красные лакированные подставки, величиной со скамеечки, что дамы ставят у нас под ноги.
— Веселимся, —
продолжает сухенький старичок, — пьем вино новое, вино радости новой, великой; видишь, сколько
гостей? Вот и жених и невеста, вот и премудрый архитриклин, вино новое пробует. Чего дивишься на меня? Я луковку подал, вот и я здесь. И многие здесь только по луковке подали, по одной только маленькой луковке… Что наши дела? И ты, тихий, и ты, кроткий мой мальчик, и ты сегодня луковку сумел подать алчущей. Начинай, милый, начинай, кроткий, дело свое!.. А видишь ли солнце наше, видишь ли ты его?
— Шикарный немец, — говорил поживший в городе и читавший романы извозчик. Он сидел, повернувшись вполуоборот к седоку, то снизу, то сверху перехватывая длинное кнутовище, и, очевидно, щеголял своим образованием, — тройку завел соловых, выедет с своей хозяйкой — так куда годишься! —
продолжал он. — Зимой, на Рождестве, елка была в большом доме, я
гостей возил тоже; с еклектрической искрой. В губернии такой не увидишь! Награбил денег — страсть! Чего ему: вся его власть. Сказывают, хорошее имение купил.
— Куда мне! — скромно возразил
гость, — я только так, из любопытства… Вот теперь я хотел спросить еще вас… —
продолжал он, обращаясь к Райскому.
А после обеда, когда
гости, пользуясь скупыми лучами сентябрьского солнца, вышли на широкое крыльцо, служившее и балконом, пить кофе, ликер и курить, Татьяна Марковна
продолжала ходить между ними, иногда не замечая их, только передергивала и поправляла свою турецкую шаль. Потом спохватится и вдруг заговорит принужденно.
— Ну, слава Богу, вот вы и наш
гость, благополучно доехали… —
продолжал он. — А Татьяна Марковна опасались за вас: и овраги, и разбойники… Надолго пожаловали?
— Не вовремя
гость — хуже татарина, — сказал Лопухов, шутливым тоном, но тон выходил не совсем удачно шутлив. — Я тревожу тебя, Александр; но уж так и быть, потревожься. Мне надобно поговорить с тобою серьезно. Хотелось поскорее, утром проспал, не застал бы. — Лопухов говорил уже без шутки. «Что это значит? Неужели догадался?» подумал Кирсанов. — Поговорим — ко, —
продолжал Лопухов, усаживаясь. — Погляди мне в глаза.
Верочка раза два входила в комнату, поглядывая искоса на
гостя, и делала такую мину, точно удивлялась, что он
продолжает еще сидеть.
— А ведь я чего не надумалась здесь про тебя, —
продолжала Марья Степановна, усаживая
гостя на низенький диванчик из карельской березы, — и болен-то ты, и на нас-то на всех рассердился, и бог знает какие пустяки в голову лезут. А потом и не стерпела: дай пошлю Витю, ну, и послала, может, помешала тебе?
— Что вы, господа? —
продолжала она, как бы с удивлением вглядываясь в
гостей, — что вы так всполохнулись? И какие у вас у всех лица!
Он сначала отворил дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову. Просунувшаяся голова секунд пять оглядывала комнату; потом дверь стала медленно отворяться, вся фигура обозначилась на пороге, но
гость еще не входил, а с порога
продолжал, прищурясь, рассматривать князя. Наконец затворил за собою дверь, приблизился, сел на стул, князя крепко взял за руку и посадил наискось от себя на диван.
— Истосковалась я, Марко Данилыч, совсем истосковалась, глядя на Дунюшку, —
продолжала, горько всхлипывая, Дарья Сергевна. — Вот ведь что еще у них затеяно: ехать Марья-то Ивановна собирается и хочет вас просить, отпустили бы вы
погостить к ней Дунюшку.
— Ну вот, и свела она нас, —
продолжал Алексей, — Тем временем приезжали к Чапурину
гости из Самары, Снежковы, отец с сыном, сродни они, никак, тебе доводятся.
— Родитель нашей гостейки по соседству с Фатьянкой живет, —
продолжал Пахом. — Оттого и знакомство у него с Марьюшкой, оттого и отпустил он дочку с ней в Луповицы
погостить. Кажись, скоро ее «приводить» станут.
— Нет, посудите в самом деле,
гости дорогие, —
продолжал Патап Максимыч, поставив локти на стол и положив бороду на ладони.
— Так вот,
гости мои дорогие, — немного погодя
продолжал свой рассказ Трифон Лохматый, — сынок у меня тысячами ворочает, кажись бы, мог помочь отцу при его крайности, ан нет, не туда оно пошло, не тем пахнет, женины деньги и все ее именье мой Алексей к своим рукам подобрал, и она, бессчастная, теперь сама без копейки сидит.
— Беленькая такая, —
продолжал Алексей, говоря с самарцами, — нежная, из себя такая красавица, каких на свете мало бывает. А я был парень молодой и во всем удатный. И
гостила тогда у Чапурина послушница Комаровской обители Фленушка, бой-девка, молодец на все руки, теперь уж, говорят, постриглась и сама в игуменьи поступила. Она в первый раз и свела нас.
А старая ханша свое
продолжает: «Верно я знаю, сын мой любезный, что на другой день джу́мы, вечером поздно, будет у ней в
гостях собака-гяур, ее полюбовник.
И затем, обращаясь заочно к интересующему
гостю,
продолжает...
Дома
продолжали ходить в стареньком; новое берегли для
гостей.
— Но самое главное, —
продолжал Ярченко, пропустив мимо ушей эту шпильку, — самое главное то, что я вас всех видел сегодня на реке и потом там… на том берегу… с этими милыми, славными девушками. Какие вы все были внимательные, порядочные, услужливые, но едва только вы простились с ними, вас уже тянет к публичным женщинам. Пускай каждый из вас представит себе на минутку, что все мы были в
гостях у его сестер и прямо от них поехали в Яму… Что? Приятно такое предположение?
— Э! Марко Данилыч! С Божьей помощью во всем успеете: и с делами управитесь, и с нами попразднуете, —
продолжала упрашивать мать Аркадия. — Мы, убогие, молиться будем, даровал бы Господь вашим делам поспешение… Не откажите, сударь, пожалуйте… Проси тятеньку-то, Дунюшка,
погостила бы ты у нас маленечко, с подругами повидалась бы.
— Так-то так, уж я на тебя как на каменну стену надеюсь, кумушка, — отвечала Аксинья Захаровна. — Без тебя хоть в гроб ложись. Да нельзя же и мне руки-то сложить. Вот умница-то, —
продолжала она, указывая на работницу Матрену, — давеча у меня все полы перепортила бы, коли б не доглядела я вовремя. Крашены-то полы дресвой вздумала мыть… А вот что, кумушка, хотела я у тебя спросить: на нонешний день к ужину-то что думаешь
гостям сготовить? Без хлеба, без соли нельзя же их спать положить.
— Какое ж беспокойство, Василий Борисыч? —
продолжала Таисея. — Никакого от вас беспокойства не может нам быть. Такой
гость — обители по́честь… Мы всей душой рады.
Алексей с паломником пошли вниз. Патап Максимыч с молчаливым купцом Дюковым к
гостям воротились. Там старый Снежков
продолжал рассказы про житье-бытье Стужина, — знайте, дескать, с какими людьми мы водимся!
— Непутный! — молвила Аксинья Захаровна, подавая брату чашку лянсина. — Тоже чаю!.. Не в коня корм!.. Алексеюшка, —
продолжала она, обращаясь к Лохматому, — пригляди хоть ты за ним, голубчик, как гости-то приедут… Не допускай ты его к тому столу, не то ведь разом насвищется.
— Оборони Господи! — воскликнула Манефа, вставая со стула и выпрямляясь во весь рост. — Прощай, Фленушка… Христос с тобой… —
продолжала она уже тем строгим, начальственным голосом, который так знаком был в ее обители. — Ступай к
гостям… Ты здесь останешься… а я уеду, сейчас же уеду… Не смей про это никому говорить… Слышишь? Чтоб Патап Максимыч как не узнал… Дела есть, спешные — письма получила… Ступай же, ступай, кликни Анафролию да Евпраксеюшку.
— Аксинья Захаровна с неделю места пробудет здесь, она бы и отвезла письмо, —
продолжала Манефа. — А тебе, коли наспех послан, чего по-пустому здесь проживать?
Гостя не гоню, а молодому человеку старушечий совет даю: коли послан по хозяйскому делу, на пути не засиживайся, бывает, что дело, часом опозданное, годом не наверстаешь… Поезжай-ка с Богом, а Марье Гавриловне я скажу, что протурила тебя.
— Уж как же вы утешили меня своим посещением! Уж как утешили-то! —
продолжал изливаться в восторге Сушило. — Вот уж для праздника-то
гость дорогой!.. Обвенчаем, родной мой, обвенчаем, только привозите!.. Патапка-то, Патапка-то!.. Вот потеха-то будет!.. Дочь за мещанином, да еще плюгавый, говорите.
Введя
гостей в комнату, Мойсей Мойсеич
продолжал изгибаться, всплескивать руками, пожиматься и радостно восклицать — все это считал он нужным проделывать для того, чтобы казаться необыкновенно вежливым и любезным.
«Из любви и уважения к ней, —
продолжала моя мать, — не только никто из семейства и приезжающих
гостей, но даже никто из слуг никогда не поскучал, не посмеялся над ее безумным сыном, хотя он бывает и противен, и смешон.
— Не узнаешь, не ждал, шельмец ты этакой! —
продолжал гость, целуя Розанова и сминая его в своих объятиях.
Все благоприятствовало ему. Кареты у подъезда не было. Тихо прошел он залу и на минуту остановился перед дверями гостиной, чтобы перевести дух. Там Наденька играла на фортепиано. Дальше через комнату сама Любецкая сидела на диване и вязала шарф. Наденька, услыхавши шаги в зале,
продолжала играть тише и вытянула головку вперед. Она с улыбкой ожидала появления
гостя.
Гость появился, и улыбка мгновенно исчезла; место ее заменил испуг. Она немного изменилась в лице и встала со стула. Не этого
гостя ожидала она.
— Я говорю: «Ну где теперь Александру Федорычу быть? —
продолжала Марья Михайловна, — уж половина пятого». — «Нет, говорит, maman, надо подождать, — он будет». Смотрю, три четверти: «Воля твоя, говорю я, Наденька: Александр Федорыч, верно, в
гостях, не будет; я проголодалась». — «Нет, говорит, еще подождать надо, до пяти часов». Так и проморила меня. Что, неправда, сударыня?
До начала адвокатского приема оставался еще слишком час, и Николай Леопольдович, приказав подать себе и явившемуся
гостю чаю, велел позвать ее в спальню, а сам
продолжал лениво потягиваться в своей роскошной постеле, Через несколько минут в дверях спальни появилась робко ступавшая по мягкому ковру своей бархатной походкой фигура Николая Ильича.
— Здравствуйте пожалуйста, — сказал Иван Петрович, встречая его на крыльце. — Очень, очень рад видеть такого приятного
гостя. Пойдемте, я представлю вас своей благоверной. Я говорю ему, Верочка, —
продолжал он, представляя доктора жене, — я ему говорю, что он не имеет никакого римского права сидеть у себя в больнице, он должен отдавать свой досуг обществу. Не правда ли, душенька?
— И не были ли вы там ранены?.. Я припоминаю это по своей службе в штабе! —
продолжал сенатор, желая тем, конечно, сказать любезность
гостю.
— Помилуйте, ваше превосходительство! даже осчастливите-с! Авдотья Григорьевна! — крикнул он, приотворив дверь в соседнюю комнату, — чайку-то! да сами-с! сами подайте! Большого
гостя принимаем! Такого
гостя! такого
гостя, что, кажется, и не чаяли себе никогда такой чести! —
продолжал он, уже обращаясь к Петеньке.
— Где же вы предполагаете службу вашу начать? —
продолжал он допрашивать
гостя.
— Садитесь! —
продолжал он, показывая обоим
гостям на стулья.